Главная » Инструменты »

Элияху М. Голдрат, Джефф Кокс – Цель: процесс непрерывного совершенствования – Глава 6 – 10

6

На моих часах уже полпятого, когда я паркую свой Бьюик на заводской стоянке. Одна из вещей, с которыми я сегодня удачно справился – увиливание от работы. Я достаю свой портфель и выхожу из машины. Стеклянная коробка офиса тиха, как смерть. Это засада. Я знаю, что все они там тихонько ждут меня, ждут, пока я не начну разнос. Я решаю всех разочаровать. Я решаю зайти в обход, через завод. Я всего лишь хочу взглянуть свежим взглядом на то, что там происходит.

Я прохожу к дверям завода и вхожу внутрь. Достаю из своего портфеля защитные очки, которые я всегда ношу с собой. У входа находится полка с защитными касками, я беру одну из них и прохожу дальше.

После того, как я заворачиваю за угол, я с удивлением обнаруживаю троих парней сидящих на скамейке около открытой панели приборов. Они читают газету, читают и обсуждают ее друг с другом. Один из них замечает меня. Он толкает остальных. Газета перегибается и убирается прочь с изяществом исчезающей в траве змеи. Все трое с беззаботным видом целеустремленно исчезают в разных направлениях.

В другой раз мне следовало бы проследить за ними. Но сегодня меня это выводит из себя. Постоянные рабочие знают, что завод в трудном положении. Со всеми увольнениями которые были, они должны об этом знать. Ты думаешь, они будут напрягаться, чтобы сохранить свою работу? Тут у нас трое рабочих, которые зарабатывают десять или двадцать баксов в час, просиживают свои задницы. Я иду поговорить с их мастером.

После того, как я говорю ему, что трое из его работников сидят и ничего не делают, он объясняет мне, что они только что сделали свою часть работы и теперь ожидают пока подойдут новые заготовки.

– Если ты не можешь обеспечить их работой, я найду цех, который сможет это сделать, – говорю я ему. – Найди чем их занять. Либо ты используешь этих людей, либо они у тебя больше не работают. Понял?

В конце прохода я оборачиваюсь назад. Эти трое уже заняты тем, что передвигают материалы с одного конца прохода в другой. Я понимаю, что это только имитация работы, по крайней мере, они заняты. Сколько бы они еще бездельничали, если бы я ничего не сказал.

Потом до меня дошло: эти трое что-то делают, но помогает ли это делать нам деньги? Да они заняты, но повышает ли это производительность?

На мгновение я представляю, что возвращаюсь к мастеру и говорю ему, чтобы они занялись тем, чем действительно необходимо. Однако… может им сейчас на самом деле нечем заняться? И хотя я могу перебросить их на другую работу, откуда я знаю, поможет ли это делать деньги нашей компании?

Это отрезвляющая мысль.

Могу ли я сделать вывод, что занять людей работой и делать деньги одно и то же? Мы постоянно так и поступали. Основное правило, которого придерживаются все и везде – постоянно работать, выпихнуть готовую продукцию за двери цеха. И даже когда нечего производить, что-то производится. И когда мы не можем занять людей, мы заставляем их бегать по кругу. А когда мы достаточно долго не можем занять их – мы их увольняем.

Я смотрю по сторонам – практически все работают. Бездельники не в счет. Практически все работают от начала до конца смены. Но мы не зарабатываем денег!

Какие-то лестницы поднимаются зигзагом по стене. Это лестница к крану у меня над головой. Я поднимаюсь по ней, пока, с одного из пролетов, не становится виден весь завод.

Каждый момент внизу происходит множество событий. Практически все, что я наблюдаю непостоянно. Сложность этого завода, как и любого другого, не укладывается в голове, если попытаться его осмыслить. Ситуация там постоянно изменяется. Как я могу контролировать, что там происходит? Как я могу предположить, что могу знать, приближает ли каждое из этих действий к цели или нет?

Ответ, я подозреваю, лежит в моем портфеле, который тянет мою руку. Он весь забит отчетами и распечатками, которые дал мне Лау.

У нас есть куча показателей, которые предполагается, показывают нам нашу производительность. Но что говорят нам эти цифры о том, какую часть оплаченного времени проработал рабочий. Они говорят нам только, соответствует ли реальная выработка в час нашим нормам или нет. Они говорят нам какая «себестоимость» или «колебания прямых затрат» или что-то в этом роде. Но как я могу решить, ведет ли какое-то действие нас к цели или нет? Или мы опять играем в бухгалтерские игры? Должна же быть связь. Но как ее определить?

Я волочу свои ноги вниз по лестнице.

Может мне надо написать гневную записку об этих читателях газеты. Думаю, это всего лишь снимет мое напряжение, но не решит проблемы.

Через некоторое время я наконец направляю свои ноги в офис. Уже больше пяти часов и все люди, которые могли меня ждать, уже ушли. Фран, скорее всего одна из первых свалила отсюда. Но она должна была оставить мне все ее сообщения. Я могу просто посмотреть их около телефона. Половина сообщений от Билла. Я догадываюсь, что он заметил мое исчезновение.

С неохотой я снимаю трубку и набираю его номер. Бог миловал. Телефон звонит две минуты – никого. Я вздыхаю с облегчением и вешаю трубку.

Сидя в своем кресле и наблюдая за вечерним небом цвета червонного золота, я думаю о показателях и всех способах, которыми мы оцениваем производительность: выполнение графика и планируемые сроки, оборачиваемость запасов, общие продажи, общие издержки. Есть здесь простой способ понять зарабатываем ли мы деньги?

Легкий стук в дверь.

Я поворачиваюсь – это Лау. Я вспоминаю, что Лау заводской контролер. Это пузатенький старикашка, которому два года осталось до пенсии. В лучших традициях бухгалтеров он в двухфокусных роговых очках. И хотя он одет в дорогой костюм, выглядит он старомодно. Он пришел из корпорации сюда 22 года назад. Его волосы белые как снег. Я думаю, что он до сих пор жив потому, что мечтает доложить на съезде коммунистической партии Америки о нашем банкротстве. Большую часть времени он вежливый и обходительный, до тех пор, пока ты не попытаешься что-то от него добиться. Тогда он превращается в Годзиллу.

– Привет, – говорит он с порога.

Я махаю ему рукой, показывая, чтобы он вошел.

– Только хотел напомнить, что после обеда звонил Билл Пич, – говорит Лау. – Разве вы были не у него на встрече?

– Что он хотел? – спрашиваю я, проигнорировав его вопрос.

– Ему нужно некоторые уточнения некоторых цифр, – говорит он. – Похоже, он рассердился, что тебя там не было.

– Ты дал ему, что он просил?

– Да, я почти все отослал ему, он должен был получить это еще утром. Практически все из этого я тебе дал.

– А что осталось?

– Несколько вещей, которые еще надо свести вместе. Я думаю, сделаю это завтра.

– Дай мне посмотреть перед тем, как отправишь это, хорошо? Чтобы я знал.

– Да, конечно.

– Послушай, ты сейчас не сильно занят?

– Да, что случилось? – он спрашивает, вероятно, ожидая, что я расскажу ему, что произошло между мной и Биллом.

– Садись.

Лау отодвинул стул.

Я на секунду задумываюсь, пытаясь правильно сформулировать. Лау терпеливо ждет.

– Это все лишь простой фундаментальный вопрос, – сказал я.

– Я такие люблю, – улыбается Лау.

– Можешь ли ты сказать, что цель компании – делать деньги?

Он взорвался от смеха.

– Ты меня разыгрываешь или экзаменуешь?

– Нет, только ответь мне.

– Конечно же, делать деньги!

– Значит цель компании – делать деньги, правильно? – повторил я ему.

– Да. Мы должны производить продукцию.

– Подожди, производить продукцию – всего лишь способ достигать цель.

Я излагаю ему основные моменты своего сегодняшнего рассуждения. Он слушает. Он чертовки умен. Мне не приходится разжевывать ему все подробно. И в конце он соглашается со мной.

– К чему ты ведешь?

– Как мы можем узнать зарабатываем ли мы деньги или нет?

– Ну, есть много способов.

Следующие несколько минут Лау пустился в объяснения об общих продажах и доле рынка, прибыльности и дивидендах выплачиваемых на акцию и так далее. В конце концов, я поднял руку.

– Избавь меня от этого, – говорю я. – Представь, что ты собираешься переписать все учебники. Представь, что у тебя нет всех этих терминов и тебе нужно разработать их по мере необходимости. Какое минимально необходимое количество показателей, даст ответ на вопрос: делаем мы деньги или нет?

Лау приложил указательный палец вдоль щеки и покосился на свою обувь.

– А, ты хотел бы получить какой-то абсолютный показатель, – говорит он. – Что-то что скажет тебе, сколько в долларах, иенах или другой валюте ты делаешь денег.

– Что-то похожее на чистую прибыль, правильно? – спрашиваю я.

– Да, чистая прибыль, – говорит он. – Но тебе нужно что-то большее, чем это. Абсолютный показатель не сможет дать тебе достаточно информации.

– Да? Если я знаю, сколько денег я сделал, зачем мне знать что-то еще? Понимаешь? Если я возьму и вычту из тех денег, которые я заработал, свои расходы, я получу чистую прибыль. Что мне еще надо знать? Я заработал 10 миллионов или 20, или сколько бы там ни было.

На некоторую долю секунды Лау взглянул мне в глаза как будто я полный идиот.

– Ладно, – говорит он, – Допустим, я скажу тебе, что ты заработал 10 миллионов… в абсолютной величине. Хотя, это выглядит как большой заработок, как ты экспромтом все обобщил. Но сколько ты вложил?

Он театрально замолчал.

– Ты понимаешь? Как много ты потратил, чтобы заработать эти 10 миллионов? Всего миллион? Тогда ты заработал в 10 раз больше, чем инвестировал. Десять к одному. Это умопомрачительные деньги. Или допустим, ты инвестировал биллион. Тогда ты заработал каких-то жалких 10 миллионов баксов. Хуже не бывает.

– Хорошо, хорошо, я только спросил, чтобы убедиться.

– Поэтому тебе нужны и относительные показатели, – продолжает Лау. – Тебе нужно что-то типа возврата на инвестиции… ROI[9], какое-то сравнение заработанных денег с вложенными.

– Отлично, но с этими двумя показателями мы уж точно должны сказать, как хорошо работает компания, или нет?

Лау почти кивнул, но потом посмотрел вдаль.

– Ну…

Я тоже задумался над этим.

– Ты знаешь, – говорит он, – компания может показывать большую прибыль и ROI и при этом быть банкротом.

– Ты имеешь в виду, что у них нет свободных денег?

– Точно. Плохой кэш-фло[10] приводит большинство компаний к банкротству.

– Значит необходимо учитывать денежный поток в качестве третьего показателя.

Он кивает.

– Да, а предположим, что у нас достаточно денег каждый месяц, чтобы покрыть все расходы, – говорю я ему, – Значит, денежный поток не важен.

– А если не хватит, то все остальное не важно, – отвечает он. – Это показатель жизнеспособности: если ты выше линии, все нормально, ушел вниз – ты уже мертв.

Мы посмотрели друг другу в глаза.

– Это происходит с нами, да? – спрашивает Лау.

Я киваю.

Лау куда-то смотрит. Он молчит.

– Я знал, что это случится. Это был всего лишь вопрос времени.

Он замолкает и смотрит на меня.

– Что будет с нами? – спрашивает он. – Пич что-нибудь говорил?

– Они думают о том, чтобы закрыть нас.

– Нас с кем-то объединят?

На самом деле он спрашивает, будет ли он работать.

– Я честно говоря не знаю. Могу предположить, что некоторых переведут на другие заводы или в другие подразделения, но мы не попадем в их число.

Лау достает сигарету из нагрудного кармана рубашки. Я наблюдаю, как он непрерывно постукивает ей о ручку кресла.

– Каких-то два года до пенсии, – причитает он.

– Эй, Лау, – говорю я, чтобы поднять ему настроение, – в худшем случае тебе грозит ранний выход на пенсию.

– К черту! Я не хочу на пенсию!

Мы оба молчим. Лау зажигает сигарету. Мы сидим молча. Наконец я говорю.

– Смотри, я же еще не собираюсь бросать все.

– Эл, если Пич сказал, что он закрывает…

– Он не говорил этого. У нас еще есть время.

– Сколько?

– Три месяца.

– Забудь об этом, Эл. Мы никогда не сможем этого сделать, – на его лице все кроме смеха.

– Я же сказал, что я еще не собираюсь бросать все, О»кей?

С минуту он не говорит ничего. Я сижу, зная, что я не уверен, что говорю ему правду. Все на что я оказался способным, это сообразить, что заводу необходимо зарабатывать деньги. Прекрасно, Рого, теперь как это сделать? Я слышу, как Лау сильно выдувает табачный дым.

Со смирением в голосе он говорит.

– Ладно, Эл, я окажу тебе любую помощь, на которую способен. Но…

Он оставляет фразу недосказанной и машет рукой.

– Мне понадобится твоя помощь, – говорю я ему, – И в первую очередь мне понадобится, чтобы ты помолчал обо всем, что мы здесь говорили до поры до времени. Если что-то просочится, у нас даже не будет возможности пошевелить пальцем, чтобы что-то изменить.

– Хорошо, но ты же понимаешь, что это не сможет долго оставаться секретом.

Я знаю, что он прав.

– Так как ты собираешься сохранить этот завод?

– В первую очередь я собираюсь составить четкую картину того, что мы должны сделать, чтобы оставаться в бизнесе.

– О, так вот почему ты так возишься с этими показателями, – отвечает он. – Послушай, Эл, не теряй на это понапрасну время. Система есть система. Ты хочешь знать, что не так? Так я тебе скажу.

И он начал и говорил около часа. Большинство сказанного я уже слышал: это все ошибки объединения; если бы все работали лучше; никто не обращает внимания на качество; посмотри на японцев – они знают, как работать, а мы забыли и так далее и тому подобное. Он даже говорит мне, какой тип самобичевания мы должны применять, чтобы покарать себя за свои пороки. На самом деле Лау выпускает пар. Поэтому я даю ему выговориться.

Но я сижу и удивляюсь. Лау, в самом деле, способный малый. Мы все не дураки. В списке UniCo достаточно способных и высокообразованных ребят. Я слушаю. Все, что говорит Лау, звучит у него как прописные истины. И я удивляюсь, почему мы не можем проснуться из своего забытья, раз уж мы действительно такие умные.

Прежде чем зашло солнце, Лау собрался уходить. Я остаюсь. После того как Лау ушел, я беру блокнот и выписываю три показателя, которые мы с Лау договорились считать основными, чтобы узнать, как компания делает деньги: чистая прибыль, возврат на инвестиции и денежный поток.

Я пытаюсь выяснить, можно ли считать один из показателей более важным, чем остальные и позволит ли это мне приблизить компанию к цели. По своему собственному опыту мне известно много игр, в которые играют топ менеджеры. Например, они могут добиться кратковременной высокой прибыли за счет урезания всех расходов (например, за счет замораживания всех исследовательских работ). Они могут хвастать очевидными и безрисковыми решениями и выставлять напоказ одни показатели в то время, когда на другие лучше не смотреть. Подобно этому, соотношение между этой тройкой показателей по важности может изменяться в зависимости от текущих нужд бизнеса.

Тогда я пересаживаюсь.

Если бы я был Бартом Гранби и сидел на верхушке корпорации и если бы я имел полный контроль над ней, я бы не захотел играть в эти игры. Я не хотел бы, чтобы один из показателей увеличивался, когда остальные игнорировались. Я бы хотел видеть увеличение и чистой прибыли и возврата на инвестиции и денежного потока – всех трех. И хотел бы, чтобы все три показателя увеличивались постоянно.

Задумайся. Мы бы действительно делали деньги, если бы все три показателя росли одновременно и всегда.

Вот она цель:

Делать деньги, увеличивая чистую прибыль с одновременным увеличением возврата на инвестиции и увеличением денежного потока.

Я записываю это и кладу перед глазами.

Я почувствовал себя как на карусели. Пасьянс сложился! Я нашел одну четко формализованную цель. Я разработал три взаимосвязанных показателя, с помощью которых можно оценить успешность достижения цели компании. И я сделал вывод, что одновременное увеличение всех показателей это то, чего мы должны добиваться. Неплохо на сегодня. Я думаю, Иона порадовался бы за меня.

Теперь я задаю себе вопрос, как связать напрямую эти показатели и то, что происходит на моем заводе? Если я найду какую-то логическую связь между нашей каждодневными операциями и всеобщей эффективностью компании, тогда у меня будет базис для того, чтобы узнать является наша деятельность производительной или нет… двигаемся мы к цели или от нее.

Я подошел к окну и посмотрел в темноту.

Через полчаса у меня в голове стало также темно, как и на улице.

В моей голове шныряют мысли о пределах прибыли и капиталовложениях и составляющей прямых затрат, и прочие шаблонности. Это обычный стиль мышления, которому следуют уже сотню лет. Если я буду делать то же самое, то приду к тем же заключениям что и все, и это означает, что у меня не будет точного понимания что происходит, и что с этим делать.

Я застрял.

Я отворачиваюсь от окна. За моим столом стоит книжный шкаф. Я беру одну книгу, открываю ее и ставлю на место, беру другую и тоже ставлю обратно.

Все, уже поздно, пора домой.

Я смотрю на часы. Вот это да! Уже 10 вечера. Я неожиданно вспоминаю, что не сказал Джулии, что не собираюсь приезжать на обед. Она обязательно будет жаловаться, как обычно это делает, когда я не звоню.

Я беру телефон и звоню. Джулия отвечает.

– Привет, – говорю я, – угадай, у кого был сегодня трудный день.

– Да? Придумал бы что-нибудь новенькое? – ответила она, – У меня было тоже не фонтан.

– Отлично, значит, у нас у обоих был трудный день. Извини, что я не позвонил. Я был занят.

Длинная пауза.

– Ладно, я все равно не вызывала няню.

Тогда я вспоминаю, о чем мы говорили прошлой ночью и о чем договаривались сегодня на вечер.

– Прости Джули. Правда. Я совсем замотался.

– Я приготовила обед. Когда ты не показался к двум часам мы ели без тебя. Твоя порция в микроволновке, если ты хочешь.

– Спасибо.

– Помнишь свою дочь? Это такая маленькая девочка, которая тебя очень любит?

– Не нужно так саркастично.

– Она ждет тебя у окна весь вечер, и я пока не кладу ее в постель.

Я закрываю глаза.

– Почему? – спрашиваю я.

– У нее есть для тебя сюрприз.

– Послушай, я приеду через час.

– Можешь не спешить.

Она вешает трубку до того момента, как я успеваю сказать «пока».

В самом деле, нет причин торопиться домой пока она в таком настроении. Я беру свою каску и защитные очки, чтобы навестить Эдди, моего второго диспетчер смены, и посмотреть, как все работает.

Когда я дохожу к нему, его нет в офисе. Он где-то на этаже. Я нахожу его записку. Наконец, я вижу его внизу на противоположном конце цеха. Я наблюдаю, как он возвращается. Это занимает 5 минут времени.

Что-то есть в Эдди, что меня раздражает. Он компетентный диспетчер. Не гений, но свое дело знает. Его работа меня не беспокоит. Это что-то другое.

Я смотрю, как Эдди шагает. Каждый шаг очень четкий.

Тогда до меня доходит. Точно, вот, что меня в нем раздражает: то, как он ходит. И не только. Его походка отражает его. Он немного похож на простака. Как будто он идет по идеально прямой линии. Его руки как-то деревянно двигаются в такт движениям ног. Все его движения выглядят так, как будто он выполняет инструкцию о том, как должна выглядеть правильная походка.

Когда он подходит, я думаю о том, что он, вероятно, не сделал в своей жизни ни одного неправильного действия, если от него этого не ожидали. Прямо мистер Правильность.

Мы говорим что-то о поступивших заказах. Как обычно, все неуправляемо. Эдди конечно не догадывается об этом. Для него все нормально. А если нормально, значит, все будет хорошо.

Он описывает мне в деталях, что произошло сегодня вечером. К чему это? Я чувствую, как будто хочу спросить у Эдди в терминах прибыли и связанного капитала, что он делал сегодня вечером.

Я хочу спросить: «Скажи, Эдди, как изменялся наш возврат на инвестиции? Да кстати, что твоя смена сделала, чтобы улучшить денежный поток? Мы сделали деньги?»

Конечно, Эдди знает эти термины. Просто он не рассматривает их как часть своего мира. В своем мире он оперирует штуками за час, часами затраченного времени, количеством выполненных заказов. Он знает рабочие инструкции, он знает нормы отходов, он знает время выработки и знает даты отгрузки. Чистая прибыль, возврат на капитал, денежный поток – об этом только управляющие говорят Эдди. Абсурдно думать, что я могу измерить мир Эдди тремя показателями. Для него, существует только смутная связь между тем, что происходит в его смене и тем как компания должна делать деньги. Даже если я смогу открыть сознание Эдди для другого мира, будет очень трудно однозначно сопоставить термины, существующие в цехе завода и термины управляющих UniCo. Они очень разные.

Эдди замечает, что я смотрю на него странно.

– Что-то не так? – спрашивает Эдди.

7

Когда я подъезжаю к дому, горит только одно окно. Я пытаюсь не шуметь. Как и говорила Джулия, в микроволновке моя порция обеда. Я открываю дверцу посмотреть, что за удивительное угощение ждет меня (это похоже на какую-то смесь волшебного мяса). Я слышу шорох позади. Поворачиваюсь, на пороге кухни стоит моя маленькая девочка, Шарон.

– О, неужели это Миз Муфет! – восклицаю я. – Как поживают туфеты?

– Неплохо, – улыбается она.

– Почему ты здесь так поздно?

Она в ответ протягивает мне конверт. Я присаживаюсь за кухонный стол и сажаю ее себе на колени. Она отдает мне конверт, чтобы я его открыл.

– Это мой аттестат, – говорит она.

– Не обманываешь?

– Посмотри.

– У тебя все пятерки!

Я обнимаю ее и целую.

– Потрясающе. Шарон, очень хорошо. Я рад за тебя. И готов поспорить, что ты единственная, в своем классе, кто получил все пятерки.

Она кивает. Затем она начинает мне что-то рассказывать. Я слушаю ее, и через полчаса замечаю, что у нее уже закрываются глаза. Я отношу ее в кровать.

Немного уставший я не хочу спать. Уже за полночь. В раздумьях я ковыряюсь в тарелке. Мой ребенок получает пятерки, пока я проваливаю бизнес.

Может мне все бросить и искать новую работу? Как сказал Шелвин, в конторе уже все этим занимаются. Почему я должен поступать по-другому?

Некоторое время я пытаюсь себя убедить в том, что позвонить хедхантеру – неплохая мысль. Но, в конце концов, не могу. Работа в другой компании вынудит меня и Джулии переехать в другой город и может быть, фортуна принесет мне даже более выгодное место, чем сейчас (хотя я в этом сомневаюсь, мой послужной список управляющего заводом не блистал достижениями). Что отворачивает меня от идеи искать новую работу, так это то, что я чувствую, что просто убегаю от проблемы. Я просто не могу это сделать.

Не то чтоб я молился на свой завод или город или компанию, но я чувствую некую ответственность. И в конце концов я вложил большой кусок своей жизни в UniCo. И хочу получить дивиденды сполна. На худой конец три месяца лучше, чем ничего.

Я решил, что сделаю все, что смогу за эти 3 месяца.

Но это решение поднимает большие вопросы: а что я действительно могу сделать? Я сделал все, что я мог и все, что знал. Но воз и ныне там – ничего не изменилось к лучшему.

К сожалению, у меня нет лишнего года, чтобы вернуться в школу и переучить большую часть теории. У меня даже нет времени читать журналы, статьи, газеты и отчеты которыми завален мой офис. У меня нет ни времени ни средств, чтобы нанимать консультантов и устраивать обучение и прочую дребедень. И даже если бы у меня были время и деньги не думаю, что они дали бы мне больше понимания, чем я получил сегодня.

Я чувствую, что некоторые вещи ускользают от моего внимания. Если уж я собрался вытащить нас из этой дыры, я не могу надеться на какие-то подарки. Я собираюсь наблюдать внимательно и думать тщательно о том, что в действительности происходит… и каждый раз делать свой ход.

Я медленно начинаю понимать, что у меня есть – как бы этого не было мало – только один инструмент: мои глаза, мои руки, мой голос и моя голова. Вот так. Это все и есть я. И мысли продолжают приходить ко мне: «Достаточно ли этого?».

Когда я дополз до кровати, Джулия свернулась на кровати поверх покрывала. Она лежал в той же позе, что я оставил ее 21 час назад. Она спит. Я улегся рядом с ней, все еще не желая спать, я уставился в темный потолок.

В этот момент я решил попытаться найти Иону.

8

Первые два шага после скатывания с постели. Вообще не хочется шевелиться. Посредине утреннего душа мне возвращается память о вчерашних событиях. Когда у вас только 3 месяца, чтобы исправить положение, нет времени чувствовать себя уставшим. Я убегаю от Джулии, которая многое хочет мне сказать, и от детей, которые, кажется, уже чувствуют, что что-то не так, и направляюсь на завод.

Всю дорогу туда я думаю, как найти Иону. Вот в чем проблема. Прежде чем спросить у него помощи, его надо найти.

Первое, что я делаю по приезду в офис, сооружаю баррикаду от Фрэн, и сваливаю бумаги напротив двери для лобовой атаки. Как только я сажусь за стол, Фрэн жужжит, что Билл Пич на проводе.

– Потрясающе, – бормочу я.

Я беру трубку.

– Да, Билл.

– Никогда больше не уходи с моих совещаний, – громыхает Пич. – Ты меня понял?

– Да, Билл.

– А сейчас, поскольку ты отсутствовал вчера, нам нужно сделать кое-что, – сказал он.

Через несколько минут я вызвал Лау в офис, чтобы он мне помог найти ответы на вопросы. А Билл запряг Этана Фроста и мы устроили разговор на четверых.

Это был последний шанс, когда я мог подумать об Ионе за весь оставшийся день. Потом, мы вместе с Пичем приняли с полдюжины человек, с которыми договаривались на прошлой неделе.

Следующее, что я помню, я посмотрел в окно – там было темно. Солнце зашло, где-то посредине моей шестой встречи. После того, как все ушли, я вспомнил о своих документах. Был восьмой час, когда я прыгнул в машину и поехал домой.

Когда я стоял на перекрестке, ожидая зеленый свет, я, наконец, получил возможность вспомнить, как начинался день. Вот тогда, я вернулся к размышлениям как найти Иону. Проехав два квартала, я вспоминаю, свою старую записную книжку.

Я заезжаю на бензозаправку, чтобы позвонить по телефону-автомату Джулии.

– Алло, – отвечает она.

– Привет, это я. Послушай, мне надо заехать к матери, кое за чем. Я не знаю, сколько это займет времени, почему бы тебе не сходить поужинать без меня?

– В следующий раз ты захочешь обедать…

– Не ворчи, Джули, это действительно важно.

Последовала секунда молчания, пока я услышал щелчок.

Обычно немного странно возвращаться в старые кварталы. Потому, что любое место напоминает о чем-то, что раньше затерялось где-то в памяти. Я проезжаю мимо угла где дрался с Бруно Кребски. Далее вниз по улице, где мы играли каждое лето в футбол. Я вижу аллею, где у меня было первое свидание с Анжелиной. Я проезжаю мимо столба, о который я помял Шевроле моего старика (и естественно работал после этого два месяца в магазине, чтобы заплатить за ремонт). Чем ближе к дому, тем больше воспоминаний и тем больше я чувствую, что раздражаюсь и напрягаюсь.

Джулия ненавидит ходить сюда. Когда мы только переехали в этот город, мы обычно ходили сюда каждое воскресенье навестить мою маму и Дэнни с его женой – Николь. Но здесь начиналось столько склок и эмоций, что мы больше не ходим сюда.

Я припарковываю свой Бьюик около бордюра прямо перед ступеньками дома моей матери. Это тесный кирпичный дом, ничем не отличающийся от остальных на этой улице. Еще дальше вниз по улице, на углу, магазин моего отца. Свет там уже не горит – Дэнни закрывает магазин в шесть. Выходя из машины, я чувствую, что здесь сильно выделяюсь своим костюмом и галстуком.

Мать открывает дверь.

– О боже, – говорит она и складывает руки перед сердцем как в молитве, – кто-то умер?

– Никто, мам, – отвечаю я.

– Это Джулия, да? Она тебя бросила?

– Нет еще.

– О, – она запнулась, – Подожди, дай вспомнить… сегодня не восьмое марта…

– Мам, я заехал только чтобы найти кое-что.

– Найти? Что найти? – она спросила, поворачиваясь, чтобы я мог войти. – Заходи, заходи, ты запускаешь холод с улицы. Мальчик, ты меня пугаешь. Теперь ты живешь в нашем городе, но никогда не заходишь. Что случилось? Ты стал слишком большой шишкой, чтобы общаться со своей матерью?

– Нет, конечно, мам. Я очень занят на заводе.

– Занят, занят, – сказала она, идя на кухню. – Ты хочешь есть?

– Нет, послушай, я не хочу тебе причинять беспокойства.

– О, никакого беспокойства. У меня есть макароны. Я могу разогреть. Будешь салат?

– Нет, постой, чашки кофе будет достаточно. Мне просто нужно найти мою старую записную книжку. Одну из тех, что были у меня в колледже. Ты не знаешь, где она может быть?

Мы зашли на кухню.

– Твоя старая записная…, – она задумалась, наливая мне кофе. – Пирожные будешь? Дэнни принес из магазина несколько просроченных со вчерашнего дня.

– Нет, спасибо, мама. Достаточно. Он наверно с моими старыми тетрадями и прочим школьным хламом.

Она подвинула мне чашку.

– Тетрадями…

– Да, ты не знаешь, где они могут быть?

Ее глаза забегали. Она думает.

– Да… но. Да я их убрала на чердак, – говорит она.

– Отлично, я поищу там.

С чашкой кофе я поднимаюсь по лестнице на второй этаж и далее на чердак.

– А может они в подвале, – доносится до меня.

Через три часа – весь в пыли от старых рисунков, сделанных в начальных классах; от моделей аэропланов; свалки музыкальных инструментов моего брата, который мечтал стать рок-звездой; моих дневников; четырех чемоданов, забитых рецептами бакалейной лавки моего отца; старых любовных писем; старых фотографий; старых газет; старых… не будем говорить чего – старая записная книжка все еще была вне досягаемости. Мы бросаем копаться на чердаке. Мама все-таки вынуждает меня поесть макарон. Затем мы спускаемся в подвал.

– О, смотри! – говорит моя мама.

– Ты нашла его? – спрашиваю я.

– Нет, но я нашла фотографию твоего дяди Пола, до того как его арестовали за хищения. Я тебе не рассказывала эту историю?

Спустя еще час мы перерыли все, и я получил солидный курс, освежающий мою память о дяде Поле. Куда он мог деться?

– Точно, я знаю, где он может быть, – говорю я маме. – Ему негде быть кроме как в моей старой комнате.

Мы поднимаемся по лестнице в комнату, в которой я раньше жил со своим братом. В углу стоит мой стол, за которым я учил уроки. Я открываю верхний ящик. Конечно он тут.

– Мам, мне нужно от тебя позвонить.

Ее телефон расположен на лестнице между этажами. Это все тот же телефон, который был установлен в 1936 году, когда мой отец стал зарабатывать достаточно денег, чтобы позволить себе телефон. Я сел на ступеньки положил блокнот себе на колени а портфель поставил у ног. Я поднимаю трубку, она весит достаточно, чтобы обороняться от грабителей. Я набираю номер, первый из множества последующих.

Уже час ночи, но я говорю с Израилем, который находится на противоположной стороне Земли от нас. Все наоборот. Грубо говоря, наши дни – их ночи, а наше утро – их вечер, в общем, не самое плохое время для звонка.

Проходит много времени, пока я нахожу одного из своих друзей по колледжу, который знает что-то про Иону. Он дает мне другой номер телефона. В два часа ночи мой блокнот исписан номерами людей, кто работает с Ионой. Я убедил одного из них дать мне его телефон, где он сейчас находится. Три часа ночи. Я нашел его. Он в Лондоне. После еще нескольких переадресаций туда-сюда по офису компании, мне говорят, что он перезвонит, когда придет. Я не верю этому, но диктую свой телефон. Через 45 минут он звонит.

– Алекс? – это его голос.

– Да, Иона.

– Ты меня искал?

– Точно. Ты помнишь нашу встречу в аэропорту?

– Да, конечно я помню. И я догадываюсь, что у тебя есть, что мне сказать.

Я застываю на мгновение. Затем до меня доходит, что он имеет ввиду свой вопрос, что такое цель компании?

– Правильно.

– Ну?

Я стесняюсь. Мой ответ кажется, мне нелепо очевидным и я пугаюсь, что он может быть неправильным, и что он посмеется надо мной. Но я все-таки выпалил.

– Цель производственной организации – делать деньги. И чтобы мы ни делали это должно соответствовать достижению нашей цели.

Но Иона не рассмеялся.

– Очень хорошо, Алекс, очень хорошо, – говорит он тихо.

– Благодарю. Но я тебе звонил, чтобы продолжить нашу дискуссию.

– В чем проблема?

– Чтобы знать, насколько успешно моя компания зарабатывает деньги, мне нужны какие-то показатели. Так?

– Корректно.

– И я знаю их, как они выглядят наверху, в руководстве компании. У них есть показатели типа чистой прибыли, возврата на инвестиции и денежного потока, которые они применяют для управления всей организацией и оценки движения к цели.

– Да, продолжай.

– Но когда я внизу, на уровне цеховых операций, эти показатели ничего не значат. И показатели, которые я использую на заводе… ну, я не думаю, что они не отражают всю картину.

– Да, я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь.

– Как же мне узнать, производительно или нет то, что происходит у меня на заводе?

На секунду он замолчал на другом конце линии. Затем я услышал, как он сказал кому-то: «Скажи ему, я подойду сразу, как поговорю по телефону.»

Затем он заговорил со мной. < BR>

– Алекс, ты наткнулся на нечто очень важное. У меня есть всего несколько минут, но у меня наверно смогу предложить тебе несколько вещей, которые помогут тебе. Ты наверно понял, что существует много способов, как формализовать цель. Понимаешь? Цель остается постоянной, но может описываться различными показателями, которые означают все те же два слова – «делать деньги».

– О»кей, значит я могу сказать, что цель увеличивать чистую прибыль при одновременном увеличении возврата на инвестиции и денежного потока, и это будет равносильно тому, что сказать – делать деньги?

– Именно. Одно выражение равносильно другому. Но как ты уже заметил эти общепринятые показатели, которые ты используешь, не годятся для оценки ежедневных операций производственной организации. Это и есть причина, по которой я создал другую комбинацию показателей.

– Какую?

– Это показатели, которые описывают цель зарабатывания денег достаточно точны, но при этом еще позволяют построить на их основе правила, по которым возможно управлять заводом. Их три. Они называются: скорость генерации дохода[11], связанный капитал[12] и скорость операционных расходов[13].

– Звучит знакомо.

– Да, но их определения – нет. Ты наверно захочешь их записать.

Ручка в руке. Чистый лист блокнота приготовлен. Я говорю, чтобы он диктовал.

– Скорость генерации дохода – это скорость, с которой система генерирует деньги посредством продаж.

Я записываю это слово в слово.

– А как на счет продукции. Не будет ли правильнее сказать…

– Нет, не будет. Посредством продаж, а не производства продукции. Если ты производишь что-то, но не продаешь – это не производительность. Понятно?

– Да я так думаю наверно потому, что я управляющий завода и не могу заменить…

Иона прервал меня.

– Алекс, дай мне сказать. Несмотря на то, что эти определения кажутся простыми, они формулированы очень тщательно. По-другому быть не может. Показатели, которые четко не формализованы хуже, чем просто бесполезные. Поэтому я призываю тебя рассматривать их внимательно и вкупе. Запомни, что если ты изменишь один из них, ты должен будешь изменить как минимум еще один из оставшихся.

– О»кей.

– Следующий показатель – связанный капитал. Связанный капитал – это все деньги, которые вложены системой в закупленные вещи, которые могут быть проданы.

Я записываю, но очень удивляюсь потому, что это определение очень отличается от традиционного.

– А последний показатель?

– Операционные расходы – это все деньги, которые система тратит на то, чтобы превратить связанный капитал в генерацию дохода.

– Так. А как насчет трудозатрат вложенных в незавершенное производство? Или ты относишь их на операционные расходы.

– Решай исходя из принятых определений.

– Но добавленная стоимость равная трудозатратам должна быть частью связанного капитала, так?

– Может, но не должна.

– Почему ты так говоришь?

– Очень просто. Потому, что я решил не рассматривать добавленную стоимость. Это снимает путаницу: является вложенный доллар инвестицией или тратами. Именно поэтому я определил связанный капитал и операционные расходы так, как продиктовал тебе.

– Хорошо. А как могу использовать эти показатели у себя на заводе?

– Все, с чем ты имеешь дело на заводе, покрывается этими тремя показателями.

– Все? – я не верю ему. – Ладно, давай вернемся к нашему разговору, как я с помощью этих показателей могу оценить эффективность?

– Очевидно, ты должен представить свою цель в этих показателях, – сказал он, добавляя, – подожди секундочку.

Затем я услышал в трубке: «Я сейчас подойду.»

– А как мне представить цель? – спрашиваю я с беспокойством, что разговор уже заканчивается.

– Алекс, мне уже нужно бежать. Я знаю, что ты достаточно умен, чтобы выяснить это самому. Все что тебе нужно, это подумать об этом. Только не забудь, что мы рассматриваем организацию, как целое – не как производственный департамент, или завод, или один отдел завода. Мы не рассматриваем локальные оптимумы.

– Локальные оптимумы?

Иона вздохнул.

– Я тебе объясню это как-нибудь в другой раз.

– Но, Иона этого не достаточно. Даже если я опишу цель в этих терминах, как я разверну их дальше до правил управления заводом?

– Дай мне телефонный номер, по которому я смогу тебя найти.

Я дал ему мой номер в офисе.

– О»кей, Алекс. Мне уже действительно нужно идти.

– Хорошо. Спасибо за…

Я слышу вдалеке щелчок.

– … что уделил мне время.

Я сижу на ступеньках и смотрю на эти три определения. На каком-то слове я закрываю глаза. Когда я открываю их опять, я вижу, что солнечные лучи уже на ковре холла. Я встаю и доползаю до своей кровати, на которой спал в детстве. Я досыпаю остаток утра, тщательно уложив свое тело и конечности среди подушек и матраса.

Через 5 часов я встаю помятый как вафля.

9

Когда я просыпаюсь, уже 11 часов. Начав с того, сколько время я впрыгиваю в ботинки и иду к телефону, чтобы сказать Фрэн, что я не пропал без вести и не сбежал с работы.

– Офис мистера Рого, – отвечает Фрэн.

– Это я.

– Привет, пропажа. Мы уже приготовились обзванивать все больницы. Думаю, ты займешься этим сегодня?

– Э… да, у меня тут случилось неожиданность с мамой, наверно что-то серьезное, – подхватываю я ее идею.

– А, ну я надеюсь, все будет хорошо.

– Да, будет, разбираюсь вот. Лучше или хуже. Что-то произошло, о чем мне надо знать?

– Давай посмотрим, – говорит она, проверяя (я думаю мои сообщения). – Две тестировочные машины в G-отсеке сломались и Боб Донован спрашивает, можем ли мы отгружать без тестирования.

– Скажи, что ни в коем случае.

– Хорошо, а кто-то из отдела маркетинга интересуется задержкой отгрузки.

Мои глаза закатываются.

– И вчера вечером была драка во второй смене… Лау нужны какие-то цифры для Билла Пича… корреспондент, заезжавший сегодня вечером, спрашивал, когда закрывается завод; я сказала, что ему об этом нужно говорить с тобой… женщина из отдела корпоративных связей спрашивала о съемке видеоматериала о производительности и роботах с мистером Гранби.

– С Гранби?

– Она так сказала.

– Как ее зовут и номер телефона?

Она диктует.

– Спасибо, увидимся позже.

Я сразу звоню женщине из объединения. С трудом верится, что председатель совета директоров собирается приехать на завод. Наверно какая-то ошибка. Если когда-нибудь лимузин Гранби въедет на территорию завода, весь завод закроют.

Но женщина подтверждает это, они хотят снимать материал с Гранби в середине следующего месяца.

– Нам нужны роботы в качестве фона для высказываний мистера Гранби.

– А почему вы выбрали именно Берингтон?

– Директор смотрел слайды и в одном из ваших ему понравился фон. Он думает, что мистер Гранби лучше всего будет смотреться на этом фоне.

– А, я понял. Вы говорили с Биллом Пичем об этом?

– Нет, я не думала, что это необходимо. Зачем? Какие-то проблемы?

– Вам бы следовало сделать это с его ведома, у него могут возникнуть по этому поводу свои соображения. Решать вам, но в любом случае дайте мне знать, когда согласуете дату, чтобы я мог предупредить объединение и очистить территорию.

– Прекрасно. Я буду на связи.

Я вешаю трубку и сажусь на ступеньки бормоча: «Так… ему понравился фон.»

– О чем это ты говорил по телефону только что? – спрашивает меня мать.

Мы вместе сидим за столом. Она обещает меня покормить, прежде чем я уеду.

Я говорю ей, что приезжает Гранби.

– Похоже, ты пользуешься популярностью у этого босса, как там его?

– Гранби.

– Он притащится сюда на завод за тридевять земель, чтобы посмотреть на тебя? Это большая честь.

– Да, похоже, но на самом деле он приедет сфотографироваться на фоне моих роботов.

У мамы сверкают глаза.

– Роботов? Из других цивилизаций?

– Нет из нашей. Это промышленные роботы. Они не похожи на тех, что показывают по телевизору.

– О! У них есть лица?

– Нет пока, в основном руки… которыми они сваривают, складируют детали, наносят краску, и тому подобное. Они управляются компьютером и их можно перенастраивать для различных видов работ.

Мама кивает, все еще пытаясь представить, как они выглядят.

– Ну и зачем этот чудак Гранби хочет фотографироваться на фоне этого стада роботов, у которых даже нет лица?

– Я думаю, потому, что они самые современные, и он хочет сказать каждому в корпорации, что нам всем следует внедрять их чтобы…

Я запнулся и на мгновение вспомнил, как Иона сидел и курил сигару.

– Чтобы что?

– А… чтобы увеличить производительность, – промямлил я и отмахнулся рукой.

Иона спросил тогда: «И что они действительно увеличили производительность на твоем заводе?» – я ответил – «Да» – «Как?» – «У нас увеличилась производительность в одном цехе на 36%». На что Иона только стряхнул пепел.

– Что-то не так?

– Да нет, я вспомнил одну вещь.

– Что, что-то плохое?

– Нет, один недавний разговор с человеком, которому я вчера звонил.

Моя мать положила свои руки мне на плечи.

– Алекс, что случилось? – спрашивает она. – Давай же, ты можешь мне рассказывать все. Я знаю, что что-то не так. Я заметила твое настроение еще, когда ты входил, потом ты звонишь кому-то издалека посреди ночи. Что случилось?

– Ну, просто наш завод не работает так, чтобы… в общем он не зарабатывает денег.

Мама нахмурила лоб.

– Твой большой завод не зарабатывает денег? Но ты же говорил, что к тебе приезжает любитель почудить Гранби, и эти штучки-роботы, чем бы там они не были? И при этом ты не зарабатываешь денег?

– Именно так, мам.

– Что эти роботы не работают?

– Мам…

– Если они не работают, может их можно сдать обратно в магазин.

– Мам, да забудь ты про этих роботов!

Она пожимает плечами.

– Я просто пытаюсь помочь.

Я взял ее за руку.

– Я знаю. Спасибо. Правда, спасибо. Ладно, но мне уже надо идти. У меня много работы.

Я встаю и иду за своим портфелем. Мама за мной. Хорошо ли я поел? Возьму ли я что-то с собой? Наконец она берет меня за рукав и останавливает.

– Послушай меня, Эл. Может у тебя есть какие-то проблемы. Я знаю есть, но если ты будешь носиться с места на место и не спать ночами, ничего хорошего этим не добьешься. Прекрати беспокоиться. Это тебе не поможет. Помнишь, что беспокойство сделало с твоим      отцом. Оно убило его.

– Ну ладно, он попал под автобус.

– Если бы он не был так занят своим беспокойством, то смотрел бы по сторонам, когда переходил через дорогу.

Я вздыхаю.

– Да, ты наверно права. Но это гораздо сложнее, чем ты думаешь.

– Я знаю! Не суетись! И если этот парень Гранби тебя беспокоит, только скажи мне. Я позвоню ему и скажу, какой ты работник. Кто может знать это лучше чем мать? Оставь его мне. Я с ним разберусь.

Я улыбаюсь. Я ложу руки ей на плечи.

– Готов поспорить, ты можешь.

– Ты знаешь, что могу.

Я говорю маме, чтобы она позвонила мне, как придет счет за телефонные разговоры, а я приеду и оплачу. Я ее обнимаю и целую на прощанье и выхожу. Я иду под ярким солнцем и сажусь в Бьюик. Сначала я думаю ехать прямо в офис. Но потом, взглянув в зеркало, я замечаю складки на костюме и отросшую щетину, которые убеждают меня, что надо заехать домой и привести себя в порядок.

По дороге домой я вспоминаю голос Ионы: «Значит, твоя компания зарабатывает на 36% больше денег после внедрения роботов? Неслыханно». Я вспоминаю, что я тогда улыбался, думая, что это он не понимает реалии производства. Сейчас я чувствую себя полным идиотом.

Конечно же, цель зарабатывать деньги. Теперь я знаю это. Конечно же, Иона был прав, производительность не может подняться на 36% от внедрения каких-то роботов. А увеличилась ли она вообще? Неужели мы зарабатываем больше хотя бы на доллар с помощью роботов? Действительно, я не знаю. Я трясу головой.

Но я удивляюсь, откуда Иона все знает? Похоже, он точно знает, что производительность не увеличилась. Он задал три вопроса.

Первый, я помню, продаем ли мы больше продукции после инсталляции роботов? Второй – уменьшилась ли списочная численность персонала? А затем он спрашивал, уменьшилась ли наши межоперационные запасы? Три основных вопроса.

Когда я приехал домой, машины Джулии не было. Она куда-то уехала. Она наверно злится на меня. А я у меня просто нет сейчас времени ей что-то объяснять.

Когда я вхожу, то открываю свой портфель записать эти три вопроса, и замечаю список показателей, которые дал мне Иона прошлой ночью. После секундного взгляда на них это становится очевидным. Вопросы связаны с показателями.

Вот откуда Иона все знает. Он использовал тройку показателей в форме упрощенных вопросов, чтобы проверить свою догадку на счет роботов. Продаем ли мы больше продуктов? (т.е. увеличилась ли наша производительность), уволили ли мы кого-то? (т.е. уменьшились ли наши операционные расходы), и наконец, уменьшились ли межоперационные запасы? (т.е. уменьшился ли связанный капитал)?

После этих наблюдений мне не составило труда описать цель в терминах показателей Ионы. Но я все еще немного сбит с толку формой, в которой он определил их. Но, несмотря на это совершенно очевидно, что любой компании необходимо увеличивать скорость генерации дохода, а остальные два показателя уменьшать насколько это возможно. И, конечно же, лучше если все это будет одновременно, как с другой тройкой показателей, которые мы определили с Лау.

Так как же описать тогда цель?

Увеличивать скорость генерации дохода с одновременным уменьшением связанного капитала и операционных расходов.

Это означает, что если роботы дают прирост генерации дохода и снижение остальных показателей, значит, система зарабатывает деньги. Но что на самом деле произошло с тех пор, как мы их установили?

Я не знаю, какой суммарный эффект, если каждый из них изменился по-своему. Но я точно помню, что за последние 6-7 месяцев связанный капитал значительно увеличился. Хотя я не могу сказать, что в этом надо винить роботов. Роботы уменьшили наши амортизационные отчисления потому, что это новое оборудование, но они не избавили нас ни от одной из работ на заводе, мы просто переместили рабочих в другие цеха. Это значит, что новое оборудование должно увеличить операционные расходы.

Ладно, но эффективность-то увеличилась. Может быть, в этом наше спасение. Когда эффективность растет, стоимость единицы продукции падает.

Но действительно ли уменьшилась стоимость единицы продукции? Как она может уменьшиться, если итоговые операционные расходы возросли.

Между тем я подъезжаю к офису, уже час дня а я еще не нашел удовлетворительного ответа. Я все еще думаю об этом, заходя в офис. Первым делом я захожу в кабинет Лау.

– У тебя есть пара минут для меня? – спрашиваю я.

– Ты шутишь? – отвечает он. – Я все утро тебя жду.

Он достает прозрачную папку из стола. Я знаю, что это отчет, который он должен был послать в контору.

– Нет, я не хочу сейчас об этом говорить. У меня есть кое-что поважнее.

Я вижу, как его брови ползут вверх.

– Важнее отчета, который нужно предоставить Биллу?

– Бесконечно более важное, чем это.

Лау покачал головой, откинулся на спинку стула и сделал жест рукой, приглашая сесть.

– Чем могу помочь?

– После того, как установили наших роботов, что случилось с нашими продажами?

– Что это за вопрос?

Его брови опустились, он подался вперед и посмотрел на меня сквозь свои линзы.

– Умный вопрос… я надеюсь. Я хочу знать, повлияло ли это как-нибудь на наши продажи. И особенно было ли какое-нибудь увеличение, после полного переоборудования.

– Увеличение? Все продажи застыли на уровне прошлогоднего уровня спада спроса, – отвечает Лау.

Я немного рассердился.

– Ты не мог бы все-таки проверить?

Он поднял руки, как будто сдается.

– Нет не все. На это понадобится много времени.

Лау открывает ящик стола, и после пролистывания нескольких папок, достает кучу отчетов, графиков и диаграмм. Мы оба начинаем их рассматривать. И находим, что каждый раз, когда устанавливался новый робот, не была никакого увеличения продаж ни по одному из продуктов, даже малейшего всплеска на графике. Чтобы окончательно убедиться, мы проверили штучную отгрузку, но она оставалась на прежнем уровне. Единственное, что увеличилось, так это задержка отгрузок, она значительно возросла за последние девять месяцев.

Лау перевел взгляд с графиков на меня.

– Я не знаю, что ты пытаешься доказать. Но если ты хочешь поведать какую-то историю о том, как роботы спасают завод увеличением продаж, то оснований для этого нет. Данные говорят об обратном.

– Этого как раз то, чего я боялся.

– Что ты имеешь ввиду?

– Я объясню чуть позднее. Давай проверим запасы. Я хочу проверить, что случилось с нашим незавершенным производством в деталях, производимых роботами.

– Тут я тебе не могу помочь. У меня нет данных о запасах поштучно.

– Ладно, давай спросим Стаси.

Стаси Потаженик отвечает за контроль запасов на заводе. Лау звонит ей и приглашает на наше совещание.

Стаси женщина за сорок. Она высокая, стройная и с живым темпераментом. У нее темные волосы с седыми прядями и она носит большие круглые очки. Она всегда одевается в жакеты и рубашки, я никогда не видел, чтобы она одевала блузку с кружевами или ленточками. Я почти ничего не знаю о ее личной жизни. Она носит кольцо, но ни разу не упоминала о своем муже. Она редко упоминает что-нибудь о своей жизни за стенами завода. Я знаю, что она хорошо работает.

Когда она заходит я спрашиваю ее о межоперационных запасах.

– Тебе нужны точные цифры?

– Нет, нам нужно знать тенденцию.

– Я могу это сказать напамять, – запасы возросли.

– Недавно?

– Нет, это происходит с прошлого лета, почти три квартала. И вы не можете меня в этом винить – несмотря на то, что все этим и занимаются – потому, что я напоминала об этом каждый раз.

– Что ты имеешь ввиду?

– Как ты не помнишь? А тебя же не было здесь тогда. Но когда приходят отчеты, вы замечаете только, что роботы увеличили эффективность на 30 процентов. А все остальные станки работают так же. Никто этого не замечает.

Я смотрю на Лау.

– Нам нужно было что-то делать, – говорит он. – Фрост снимет мне башку, если я не буду этого говорить. Эти штуковины самые современные и дорого стоят. Они никогда себя не окупят в намеченные сроки, если мы будем использовать из на 30 процентов мощности.

– Ладно, подожди минутку, – я поворачиваюсь к Стаси. – И что ты тогда сделала?

– А что я могла сделать? Мне нужно было отпускать больше материалов в цеха, чтобы загрузить оборудование. Дать станкам больше производить, чтобы повысить их коэффициент использования. Но с того времени мы заканчивали каждый месяц с излишком каких-то полуфабрикатов.

– Но при этом самое важно то, что эффективность возросла, – сказал Лау, – никто нас не может в этом упрекнуть.

– Я в этом больше не уверен, – сказал я. – Стаси, почему оставался этот излишек? Почему мы не использовали эти полуфабрикаты?

– Ну, в основном у нас больше не было заказов, которые бы использовали эти полуфабрикаты. А когда были такие заказы, нам не удавалось набрать достаточно остальных комплектующих.

– Как это произошло?

– Об этом надо спрашивать Боба Донована, – отвечает Стаси.

– Лау, пригласи Боба, – говорю я.

Боб заходит в кабинет с масляным пятном на белой рубашке одетой поверх его пивного живота, и говорит без остановки о поломке тестировочных автоматов.

– Боб забудь сейчас об этом.

– Что-то еще стряслось?

– Да стряслось. Мы как раз обсуждаем празднование дня рождения роботов.

Боб смотрит по сторонам, удивляясь, я полагаю, о чем мы здесь говорим.

– Что о них беспокоиться? – спрашивает он. – С ними уже все превосходно.

– Мы в этом не уверены, – отвечаю я. – Стаси говорит, что у нас излишки полуфабрикатов производимых роботами. Но с другой стороны у нас нет нужных частей для того, чтобы собирать и отгружать заказы.

– Это не потому, что мы не можем взять достаточно комплектующих. Это потому, что мы не можем предсказать сколько нам понадобится. У нас есть груда полуфабрикатов С-50, которые лежат и ждут месяц контрольных ящиков. Затем, мы получаем контрольные ящики, но не хватает еще чего-то. Наконец мы получаем это что-то, собираем заказ и отгружаем его. В следующий раз мы ищем С-50 и не можем найти. У нас есть тонны С-45, С-80, но не С-50. Поэтому мы ждем. А когда опять появляются С-50, контрольных ящиков уже нет.

– И так далее, и так далее, – подтверждает Стаси.

– Но, ты же говорила, что роботы производят кучу полуфабрикатов, для которых нет заказов, – возражаю я. – Это значит, что мы производим то, что не нужно.

– Все говорят мне, что они нам могут понадобиться, – говорит она. И затем добавляет. – Это обычная игра, в которую все играют. Как бы не падала эффективность, каждый вместо того, чтобы смотреть в будущее, предпочитает создавать бурную деятельность. Если прогнозы неутешительные, начинается игра. Вот, что сейчас происходит. Мы работали впрок, а рынок не подыграл нам ни на грам.

– Я знаю, Стаси, я знаю. И я не обвиняю ни тебя, ни кого другого. Сейчас я пытаюсь выяснить, что происходит, – отвечаю я.

Нервничая, я встаю и начинаю ходить.

– Резюме такое: давая станкам больше работы, мы тратим больше сырья. – говорю я.

– Что увеличивает наши запасы, – добавляет Стаси.

– Что увеличивает наш связанный капитал, – добавляю я.

– Но стоимость единицы продукции уменьшается, – возражает Лау.

– Неужели? Как насчет увеличения затрат на складирование и транспортировку этих запасов. Это операционные расходы. А если они растут, как может уменьшаться стоимость единицы продукции?

– Погоди, это зависит от количества.

– Именно, – говорю я. – От количества продаж… вот что имеет значение. А когда у нас есть комплектующие, которые мы не можем собрать в конечный продукт потому, что у нас нет остальных комплектующих, или потому, что у нас нет заказов, тогда мы просто увеличиваем свои затраты.

– Эл, ты пытаешься сказать, что мы свихнулись на роботах?

– Мы не работали в соответствии с целью, – пробормотал я.

Лау покосился.

– Целью? Ты имеешь ввиду ежемесячные показатели.

Я посмотрел на них.

– Я думаю, что мне нужно кое-что объяснить.

10

Через полтора часа я покончил со своими объяснениями. Мы сидим в конференц-зале, куда я привел всех потому, что здесь есть доска с мелом. На доске я нарисовал график показателей цели. А сейчас я записываю их определения.

Все молчат. Наконец Лау просыпается и спрашивает.

– Откуда ты взял эти странные определения?

– Мой старый учитель по физике дал мне их, – отвечаю я.

– Кто? – спрашивает Боб.

– Твой старый учитель по физике? – спрашивает Лау.

– Да, А что не так?

– Как его зовут, – спрашивает Боб.

– Или ее, – поправляет Стаси.

– Его зовут Иона. Он из Израиля.

– Ладно, на самом деле я хочу знать, откуда в определении производительности взялись «продажи». Мы же производство. Я не имею никакого отношения к продажам, это дело маркетинга, – говорит Боб.

Я пожимаю плечами. В конце концов, я сам задавал этот вопрос по телефону. Иона сказал, что в его определениях подобрано каждое слово, но я не знаю, как ответить Бобу. Я поворачиваюсь к окну. Затем я вижу то, что должен был вспомнить.

– Иди сюда, – говорю я Бобу.

Он подбирается поближе. Я кладу руку ему на плечо и показываю в окно.

– Что это?

– Склады.

– Для чего?

– Для готовой продукции.

– Протянет ли долго компания, если все что она делает, – производит продукты чтобы заполнить склады?

– Ладно, ладно, – говорит Боб смущенно, видя, о чем я. – Значит, нам надо продать весь этот хлам, чтобы заработать деньги.

Лау все еще таращится на доску.

– Интересно, что каждое определение содержит слово «деньги», – говорит он, – Генерация дохода – деньги которые приходят. Связанный капитал – деньги временно находящиеся в системе. Операционные расходы – деньги, которые мы должны заплатить, чтобы превратить связанный капитал в доход. [14], Один показатель для оценки входящего денежного потока, второй – для оценки застрявших денег, третий – для оценки выходящего денежного потока.

– Хорошо, что ты думаешь с позиции инвестора и, сидя на своем месте, можешь быть уверен, что запасы это деньги, – говорит Стаси. – Но что меня на самом деле беспокоит, это то, что я не вижу, как он предлагает учитывать добавленную стоимость к незавершенному производству, которая выражена в стоимости текущих прямых трудозатрат.

– Меня это тоже удивило, но я могу лишь повторить то, что он мне ответил, – отвечаю я.

– Что именно?

– Он сказал, что предпочитает не учитывать ее вообще. Он говорит, что это только вносит путаницу в различение, что такое вложения, а что безвозвратные расходы.

Стаси и все остальные задумались на минуту. В комнате воцарилась тишина.

Потом Стаси добавила.

– Может он считает, что добавленная стоимость не может включаться в связанный капитал, потому, что время, за которое мы платим рабочим это не то, что мы можем потом продать. Мы покупаем время только номинально, но мы не продаем это время нашему покупателю, если мы не говорим об услугах.

– Как же, подожди, – возразил Боб, – посмотри с другой стороны: если мы продаем продукт, то разве мы не продаем время, вложенное в него?

– Допустим, а как насчет простоев? – спрашиваю я.

До Лау что-то дошло и он успокоился.

– Все это, если я правильно понимаю, просто другой способ учета. Все трудозатраты, прямые или косвенные, простои или рабочее время – все включается в операционные расходы, согласно Ионе. Вы все еще считаете все это, но по-другому. Это просто более простой способ учета и не надо играть такое количество игр с цифрами.

– Игр? – выдохнул Боб, – мы выполняем операции, как честные работяги, у нас нет времени на игры.

– Точно, и ты так настолько занят, что превращаешь простои в рабочее время взмахом шариковой ручки, – сказал Лау.

– Или превращаешь работу оборудования в еще большие кучи запасов, – сказала Стаси.

Они шутили по этому поводу еще около минуты. А я тем временем думаю, что наверно есть еще какой-то смысл в этом упрощении. Иона упоминал о путанице между вложениями и расходами. Неужели мы настолько запутались, что делаем то, что не нужно? Потом я слышу голос Стаси.

– Но как мы узнаем стоимость готовой продукции?

– В первую очередь рынок определяет стоимость продукции, – сказал Лау. – Чтобы компания зарабатывала деньги, стоимость продукта – и соответственно цена, которую мы выставляем – должна быть больше, чем комбинация связанного капитала и операционных расходов на единицу продукции, которую мы продаем.

Я вижу скептицизм на лице Боба. Я спрашиваю его, в чем дело.

– Эй, парень, это безумие! – грохочет Боб.

– Почему? – спрашивает Лау.

– Это не работает! – отвечает Боб, – Как ты можешь учитывать все в этой большущей системе с помощью этих трех жалких показателей?

– Ладно, назови что-то конкретное, что не учитывается этими показателями.

– Инструменты, станки… – Боб начинает загибать пальцы. – Это здание, да весь завод.

– Они учтены, – отвечает Лау.

– Где?

– Смотри, то, что ты назвал, учитывается двумя показателями. Если у тебя есть станок, износ станка будет операционными расходами. А та часть стоимости станка, за которую ты можешь еще его продать – связанный капитал.

– Капитал? Я думал связанный капитал – это незавершенная продукция, комплектующие, и все такое.

Лау улыбнулся.

– Боб весь завод это вложение, которое может быть продано по хорошей цене при соответствующих обстоятельствах.

И может быть быстрее, чем нам того хочется, подумал я.

– Значит инвестиции и связанный капитал – одно и то же, – сказала Стаси.

– А что насчет смазочных материалов для станков? – спросил Боб.

– Это операционные расходы, – сказал я, – если мы не собираемся их продавать покупателям.

– А отходы?

– Тоже операционные расходы.

– Да? А если мы возвращаем отходы дилеру?

– Тогда по той же схеме что и со станками, – сказал Лау. – Любые деньги, которые теряем навсегда – операционные расходы, любые вложение, которые мы можем вернуть – связанный капитал.

– Значит стоимость доставки – операционные расходы, так? – спрашивает Стаси.

Я с Лау киваю в ответ.

Затем я думаю о нематериальных составляющих бизнеса. Например, знания: знания консультантов, знания, полученные от собственных разработок и исследований. Я подкидываю остальным эту идею, чтобы посмотреть, куда они их определят.

Деньги, вложенные в знания, на некоторое время сбивают всех с толку. Затем мы решаем, что это просто зависит от того, для чего они используются. Если это знания, которые, положим, дают новый технологический процесс или что-то, что позволяет нам превращать связанный капитал в доход, тогда это операционные расходы. Если же мы можем их продать, как в случае с патентом или лицензируемыми технологиями, тогда связанный капитал. А если это знание относится к чему-то связанному исключительно с продуктами UniCo и обесценивается с течением времени? В любом случае вложенные деньги, которые можно еще вернуть – связанный капитал; износ – переносится на операционные расходы.

– У меня есть кое-что, – говорит Боб, – Есть одна вещь, которая все портит: шофер Гранби.

– Что?

– Ты знаешь, старого мужика в черном костюме, который возит Гранби в его лимузине? – спросил Боб.

– Он – операционные расходы, – сказал Лау.

– Как я балерина! Скажи мне, как шофер Гранби может превратить связанный капитал в производительность, – говорит Боб и смотрит, как будто хочет сказать, что тот даже не знает, что связанный капитал и производительность существует в природе.

– К сожалению, этого не знают и некоторые секретари, – говорит Стаси.

– Тебе не нужно собственными руками производить продукцию, чтобы превратить связанный капитал в доход. Каждый день, несмотря ни на что, ты занимаешься этим. Но для людей с улицы может показаться, будто ты только ходишь взад-вперед и усложняешь им жизнь, – отвечаю я.

– Никто меня не любит, – надулся Боб, – но ты мне так и не ответил, куда мы денем шофера.

– Ну, наверно шофер помогает Гранби экономить свое время для общения с покупателями и размышлений как улучшить бизнес или что-то подобное, пока они ездят, – предполагаю я.

– Боб, почему бы тебе не пригласить мистера Гранби на ленч, и спросить у него? – спрашивает Стаси.

– Это не так смешно, как ты думаешь, – говорю я, – Гранби как раз собирается приехать сюда снимать материал о роботах.

– Гранби приезжает сюда? – спрашивает Боб.

– Если приедет Гранби, ты сможешь достать Билла Пича и всем остальным повесить приятные ярлычки, – сказала Стаси.

– Только этого нам не хватало, – проворчал Лау.

– Теперь понимаешь, почему Эл интересуется роботами. Мы должны хорошо выглядеть в глазах Гранби, – говорит Стаси Бобу.

– Мы и так хорошо выглядим, – говорит Лау, – Эффективность на приемлемом уровне, она не смутит Гранби позировать на фоне роботов.

– Да что вы все заладили, мне наплевать на этот видеоматериал, – говорю я. – Я вообще против съемки этого материала, но не в этом дело. Проблема в том, что все – включая меня до настоящего времени – думали, что эти роботы сделали большой вклад в производительность. А мы только что выяснили, что они не эффективны в терминах цели. То, как мы их используем, на самом деле – дутая производительность.

Все замолчали.

Наконец Стаси решилась спросить.

– Ну ладно, значит, нам как-то надо сделать их эффективными в терминах цели?

– Это еще не все, – говорю я и поворачиваюсь к Бобу и Стаси. – Послушайте, я уже сказал об этом Лау, и думаю сейчас самое время сказать об этом и вам. В конце концов, вы и так об этом узнаете.

– Что узнаем?

– Мы получили ультиматум от Билла – три месяца на приведение завода в порядок, либо он закроет его навсегда.

Двоих из нас как оглушило. Затем они оба завалили меня вопросами. Я потратил несколько минут, чтобы рассказать им все, что я знаю, за исключением общего положения в объединении – не хотел лишней паники.

Затем я сказал:

– Я знаю, что это не кажется достаточным временем. Времени мало. Но пока меня не выкинут отсюда, я не сдамся. То, что вы решите, будет исключительно вашим решением, но если вы захотите уйти, лучше это сделать сейчас. Потому, что следующие три месяца мне понадобится все, что вы сможете дать мне. Если мы сможем показать здесь какое-нибудь улучшение, я пойду к Биллу и сделаю все возможное, чтобы он дал нам еще время.

– Ты в самом деле думаешь, что мы сможем? – спрашивает Лау.

– Я, правда, не знаю. По крайней мере, сейчас мы уже видим, что делали не так.

– А что мы можем делать как-то по-другому? – спрашивает Боб.

– Почему бы нам не перестать кормить роботов сырьем и попытаться уменьшить незавершенное производство, – предлагает Стаси.

– Эй, я тоже за уменьшение запасов полуфабрикатов, – говорит Боб – Но если мы не загрузим роботов работой, эффективность упадет. И мы опять вернулись к тому, с чего начинали.

– Пич не даст нам второго шанса, если мы покажем низкую эффективность, – говорит Лау, – Он хочет увеличения, а не уменьшения эффективности.

Я запустил пальцы в свою шевелюру.

Тогда Стаси сказала.

– Может быть, нам попробовать поговорить с этим парнем, с Ионой? Мне кажется, у него должен быть хороший рецепт как нам разобраться, что есть что.

– Да, мы, по крайней мере, можем узнать, что у него есть сказать, – добавляет Лау.

– Я говорил с ним прошлой ночью. Тогда он дал мне все эти штуки, – говорю я, показывая на лист с определениями. – Он обещал мне позвонить.

Я посмотрел на их лица.

– Ладно, я попробую позвонить еще раз, – сказал я и достал его Лондонский номер из портфеля.

Я звоню прямо из конференц-зала, и все трое за столом ожидают, чем это закончится. Но его уже там нет. Вместо него я разговариваю с секретарем.

– А, мистер Рого, – говорит она, – Иона пытался вам дозвониться, но ваша секретарша сказала, что вы на совещании. Он хотел поговорить с вами до того, как сегодня улетит из Лондона, но я боюсь, вы его уже потеряли.

– Куда он собирался ехать?

– Он полетел на Конкорде в Нью-Йорк. Возможно, вы его застанете в отеле.

Я записал название отеля и поблагодарил ее. Затем я беру телефон в администрации отеля и жду, что мне удастся оставить сообщении для него. Коммутатор переключает меня на него.

– Алло? – слышу я заспанный голос.

– Иона? Это Алекс Рого. Я тебя разбудил?

– Именно так.

– Прости, я постараюсь быть краток. Мне на самом деле нужно поговорить с тобой более детально, о чем мы с тобой вчера ночью беседовали по телефону.

– Вчера ночью? – спрашивает он. – А, я понял, «прошлой ночью» это по твоему времени.

– Может, мы можем договориться о встрече, чтобы ты приехал на мой завод и встретился со мной и моим персоналом, – предлагаю я.

– Дело в том, что я плотно занят ближайшие три недели, а потом улетаю в Израиль.

– Но ты знаешь, я не смогу ждать долго, у меня очень серьезные проблемы и совсем нет времени. Я понимаю сейчас то, что ты говорил о роботах и производительности. Но я и мой персонал не знает, что делать дальше и… может, я объясню тебе пару вопросов.

– Алекс, я бы хотел помочь тебе, но мне нужно немного поспать. Я очень устал. Но у меня есть предложение: если твой график позволяет, мы можем встретиться завтра в семь утра за завтраком у меня в отеле.

– Завтра?

– Да, у нас будет час времени и мы сможем поговорить. Иначе…

Я смотрю на остальных, все смотрят на меня. Я прошу Иону подождать секунду.

– Он хочет, чтобы я приехал в Нью-Йорк завтра, – говорю я им. – У кого-нибудь есть причины, по которым я не должен ехать?

– Ты шутишь? – говорит Стаси.

– Езжай, —– говорит Боб.

Я убираю руку с микрофона трубки.

– О»кей, я буду завтра.

– Отлично! Тогда до завтра.

Когда я возвращаюсь в свой кабинет, Фрэн отрывает удивленные глаза на меня от своей работы.

– Вот ты где! – говорит она и достает пачку сообщений, – Этот мужчина звонил из Лондона дважды. Он не сказал насколько это важно.

– У меня есть для тебя работа: найди способ как мне улететь в Нью-Йорк сегодня вечером.

Комментарии закрыты.